Жанаозен — нефтяная река

  • 26.12.2011
  • Автор:

Жанаозен, или просто Узень — город на 100 тысяч жителей на западе Казахстана, в Мангистауской области. Переводится как «Новая река» — но рек там нет вообще, имеется в виду богатое месторождение нефти, под добычу которой 40 лет назад был построен город.

С центральной площади города уже семь месяцев не уходили нефтяники «Узеньмунайгаза», пытавшиеся забастовкой добиться применения к расчету зарплат отраслевого и регионального коэффициента.

16 декабря, в День независимости, городские власти решили устроить праздник, разбив юрты среди бастующих и согнав подростков из школ и училищ «на шествие». В толпу бастующих и зевак врезалась машина администрации, загруженная продуктами для праздника. Чтобы заглушить шум, аким приказал громко включить музыку. Тогда молодежь забралась на сцену и начала скидывать колонки. Было подожжено здание «Узеньмунайгаза». Полиция ушла с площади, и вернувшись через полчаса, открыла огонь на поражение по собравшейся около горящего офиса толпе горожан. Начались молодежные погромы. Был сожжен акимат, гостиница, дом главы «Узеньмунайгаза», три десятка магазинов, разграблено два банка и несколько банкоматов.

Прокуратура подтвердила «смерть 11 человек в результате массовых беспорядков» и «свыше 70 раненых». Сейчас больница и морг охраняются в Жанаозене лучше, чем ГОВД. Люди, отвозившие тела с площади в морг, рассказывают, что на 9 утра 17 декабря в морге и в соседней комнате находилось 64 тела, в том числе тела двух детей. Есть свидетельство хирурга-реаниматолога, у которой на руках умерло 23 человека. Наутро количество раненых в жанаозенской больнице приближалось к 400, часть раненых сразу отвозили в Актау. Власти не отдают тела родственникам, посещение раненых в больнице запрещено. В городе находится несколько тысяч сотрудников ОМОНа из соседних областей, объявлено чрезвычайное положение.

ГОВД

У ГОВД стоят два БТРа, омоновцы лениво поводят автоматами. Рядом — молчаливая, не расходящаяся толпа — около 80 женщин. Толпа движется — на будке КПП вывешивают пофамильные списки задержанных. С одной стороны — тех, кого «проверили и отпустят», — 356 фамилий, с другой — тех, «кого ждать не надо, административные или уголовные дела» — 449 фамилий. Ходит слух, что сегодня отпустят 28 человек, и женщины переминаются на морозе, слышен стук каблуков. Вчера они стояли до двух ночи, пока их не разогнала полиция. Они стоят не просто так, а как будущие сопровождающие — одинокого мужчину с большой вероятностью задержат снова, а тех, кого задерживают повторно, не выпускают.

В списках стоят даты задержания — 16, 17, 18, 19 декабря. И год рождения. Чаще всего — 1989-1990-й.

Вдруг толпа наваливается на ограждение, омоновцы орут, вскидывают стволы. Из ОВД выходят двое – казах и русский. У казаха разбито лицо, рукой он поддерживает ребра, идет медленно. Он тихо подтверждает толпе – били, сильно, и его сразу же уводит жена. Русский – Артем, 21 год, - остается поболтать. Его забрали сегодня вместе с другом, когда шли домой. «Сегодня не сильно бьют, только в грузовике, а в отделе в живот в основном, чтоб без следов, - рассказывает. – Месят тех, кого 16-17 взяли. Со мной сидел мужик с простреленной ногой. Прикинь, вышел покурить на крыльцо, в онучах, обуваться не стал. Подходит омоновец: документы, то се. Он дает удостоверение личности и рабочее. Рабочее ему возвращает, а удостоверение в пальцах крутит. Ну, мужик, подождал, потом потянул на себя удостоверение. То есть, применил силу. Ну, омоновец ему в ногу стрельнул. Сидит там сейчас, в онучах, с дыркой в ноге».

…Базарбай лежит на ковре в гостиной. Разговаривая со мной, безуспешно пытается сесть. Вместо лица — каша, глаз подбит, кажется, сломан нос, страшные синяки на спине, поврежден пах. Жена тихо говорит, что врача не вызывали — телефоны все еще не работают, а из квартиры Базарбай выходить боится — тех, кого задерживают второй раз, уже не отпускают. Базарбай тракторист, живет в ауле Кызыл-сай под Жанаозеном, но 16 декабря у него родила дочь, и сразу после работы он поехал в город.

Его фамилия Кенжебаев, дата рождения — 16 февраля 1961 года. Я называю его фамилию, потому что позавчера, через два дня после нашего разговора, он умер. Оказалось, что от побоев разорван кишечник.

От дома его детей, где Базарбай остановился в Жанаозене, до роддома — 500 метров. Базарбай вышел из дома в 5 вечера, через 200 метров его забрали. «Они спросили, что я делаю на улице, я сказал, что иду к дочери в роддом. Меня повели в автобус. Внутри автобуса сразу начали бить — дубинками, ногами. Кроме меня в автобусе было человек 30 задержанных. Когда доехали до ГОВД, нас тоже встречала группа омоновцев, тоже били. Нам сказали полностью раздеться, бросить вещи в коридоре. Деньги, сотку (сотовый. — Е.К.) — все забрали местные менты. Нас посадили в ИВС — 23 человека в камере 3 на 4 метра. Больше половины были от 16 до 18 лет, стариков почти совсем не было. Двух молодых парней потом «скорая» забрала — им руки сломали, они совсем побитые были, не уверен, что выжили. Когда мы зашли, нам велели лечь на пол лицом вниз. Зашли около 30 омоновцев и снова начали нас избивать — по голове, по спине, куда попадет. Ходили по нам. Молодым велели лицом вниз лечь, и потом сверху на голову наступали, чтобы разбить лицо. Потом начали уводить на допрос. Допрашивали на третьем этаже, перед этим разрешали надеть трусы. По обе стороны вдоль ступенек тоже стоял ОМОН, я только тогда понял, как много их к нам приехало. И тоже — идешь мимо двух шеренг, молотят, стараются попасть в пах. Следователь спрашивает, кто, откуда. Я повторяю: я из аула приехал, к дочери, дочь родила. Он говорит: нет, ты украл в «Сульпане» (магазин. — Е.К.) телевизор, скажи, куда его дел, иначе будут избивать. А у меня кровь отовсюду идет. Я говорю: я не вор, я честный человек, у меня просто дочь родила. Меня вниз спускают, снова бьют — признайся, признайся! Но больше к следователю не водили. Спальных мест в камере не было, я просто сидел у стены — другие вымолили, мол, старик совсем, плохо ему. Остальных то заставляли стоять с поднятыми руками, то усаживали на корточки и «руки за голову». Водили по очереди на допрос и снова походя лупили кого-нибудь. Разговаривать нам запрещали. К утру пятеро из моей камеры взяли на себя вину, потому что не могли больше это выносить. Мы держались.

У многих были уже сломаны руки или ноги. Омоновцы спрашивали: как так случилось, что у тебя нога сломана? Тебя кто-то бил? Нужно было сказать: нет, я шел по городу, упал, нога сломалась. Иначе снова били. Мы научились отвечать правильно.

Иногда мы слышали, как кричали женщины. Видимо, их держали в отдельной камере.

Где-то в два часа 17-го нас перевели в гараж (за зданием ОВД есть несколько пустующих полуразрушенных зданий, которые местные называют «гаражами»). Где-то 15 на 20 метров, все забито людьми, где-то 150 человек. Большинство одеты, но без обуви, многие без рубашек. Окон нет, пола нет — песок, который облили водой, чтобы было сыро. Еще водой обливали молодых. В гараже нужно было сидеть на корточках, руки за голову.

В гараже я провел три часа. Потом пришли, сказали название моего аула — кто оттуда? Я подал голос. Меня вывели, снова зашли в здание ГОВД, велели одеваться. Потом уже узнал, что это мой родственник со стороны дочкиного мужа — он мент — меня вытащил, сумел договориться. Мне велели быстро одеваться, но я не мог найти свою одежду, и взял чужую рубашку и свитер, чужую куртку. Меня отпустили. Я думал, что не смогу дойти до дома, медленно шел. Снова остановил патруль. Я сказал, что я из милиции. Я был весь в крови и они поверили.

Два дня я харкал кровью, сейчас перестал. Но хожу кровью до сих пор».

Жена Базарбая рассказывает, что в 11 вечера, не дождавшись отца, сын и вторая его дочь ушли на поиски. На улице столкнулись с толпой бегущих подростков — за ними гналась полиция. Тоже побежали. Дочь схватили, бросили в грузовик поверх других задержанных. «Но ей повезло, ее почти не били, — говорит ее мать. — Потому что ей 21 год, и она совсем маленькая. Там один омоновец ее все время щитом от ударов прикрывал, говорил своим: это же девочка, не надо ее». Отпустили в 4 часа ночи. «Пришла, говорит: мама, я там все видела, и папа наш не выйдет живым оттуда. Мы плакали до утра».

Город

Ночуем в магазине Маржан — она уже вторую ночь охраняет его от погромов. Полуподвальный магазин в жилом доме, окошки над самым потолком. Светает.

 — Иди сюда, — говорит Маржан, стоящая на стуле у окна. — Только очень тихо.

За окном две группы омоновцев, человек по пять каждая. Одни останавливают машины, роются в багажниках. Другие отлавливают прохожих. Вот остановили двух парней, проверили документы. Один начинает что-то объяснять, тычком его ставят на колени — и омоновец с оттягом бьет его дубинкой по голове. Двое других подхватывают его под руки и волокут за угол дома. Его друг идет следом, подталкиваемый еще одним сотрудником, — не сопротивляется, не пытается бежать.

Идем вдоль площади. Омоновское оцепление, на площади пусто. Сгоревшие легковушки еще не убрали, акимат продолжает дымиться. Под ногами — какие-то документы, обломки разбитой техники, обгоревший монитор. На бетонном блоке в начале площади крупно написано на казахском: «Кто ответит за смерть молодых?»

Рядом, на подножии стелы и лавочке— запекшаяся кровь. Вдалеке — поваленный обгоревший конус елки. Рядом с ней омоновцы жгут юрту — греются. Маржан ахает: «Погромщики юрты не трогали! Это священно, нельзя жечь!» В нашу сторону направляются двое омоновцев из оцепления, и мы сворачиваем в переулок.

ОМОН — со щитами, автоматами, в масках с прорезями для глаз и рта. Передвигаются группами по 20 человек, квадратами. Улицы вымерли. Редкие прохожие – в основном женщины с детьми – спрашивают друг у друга, где можно купить хлеб. Пекарни закрыты.

Нас тоже останавливает патруль, и Маржан сочиняет целую историю про русскую подругу, которой страшно сидеть в доме одной.

 - Не журналистка ли? – сомневается омоновец. – Кажется, я ее видел вчера. Идите обе в автобус.

 - Ну и пойдем, мы невиновные, чего нам вас боятся, - говорит Маржан.

Но оказывается, в автобус сегодня берут только мужчин. Нас отпускают. Быстро уходим во дворы.

Магазин. Дверь закрыта, впускают по трое. У двери очередь человек в пять и крик. Омоновцы задерживают супружескую пару, вышедшую из дома за продуктами. «У нас дети! — кричит женщина. — Они в квартире заперты!» Их продолжают волочь. По дороге еще забирают мужчину, выглянувшего из подъезда.

Другой двор. У подъезда — тоже очередь: через окошко в закрытой наглухо двери продают хлеб. Из соседнего магазина перепуганная женщина и мужчина вытаскивают одежду, кое-как напиханную в сумки. Не мародеры — владельцы, уезжают в Актау.

Задерживаемся у очереди, обмениваемся новостями. Связи по-прежнему нет, а в третьем районе нет и электричества, так что разговоры в очередях – единственный способ для жанаозенцев узнать, что происходит в их городе, кто из родственников и друзей задержан, кто ранен, кто умер. Но сейчас тут обсуждают новости из официальных СМИ.

 - Вот типа нефтяникам за стояние на площади платили. А я учительница, так у меня в сентябре дети нефтяников на учебу не вышли. Семьям не на что было детей одеть, канцтовары там, учебники.

 - Ребенок – 11 лет – просит телевизор выключать, когда Базарбаева показывают. А мы в семье о политике вообще никогда не говорили.

– Был бы погром организован – ребята бы взяли ГОВД и вооружились, и их не стреляли бы, как овец, - зло говорит старуха. – Они бы защищали себя и семьи. И с ТОЙ стороны тоже были бы трупы. Не только мы бы плакали.

Женщины тихо сообщают, что в Жанаозене уже составлен расстрельный список. Глава городского роно Катира Бурамбаева — за то, что в День независимости вывела колонну детей на площадь — под огонь; гаишники Малик и Асхар, и замглавы ГОВД Абдурасул Утешов — про них выжившие на площади доподлинно подтвердили, что они стреляли. «Эти четверо жить не будут», — говорят женщины.

…Самое потрясающее, что 17 декабря, на следующий день после расстрела демонстрантов и случайных прохожих, жанаозенцы вновь вышли на площадь. Пять тысяч – больше чем 16-го. С простынями, на которых было намалевано «Миру — мир». Люди, вчера убегавшие от пуль, честно ждали приезда правительственной комиссии, чтобы начать переговоры. Комиссия во главе с министром МВД действительно приезжала, но на площадь следователи так и не пришли. Жанаозенцы простояли весь день, а когда стемнело, ОМОН разогнал их слезоточивым газом.

…По дороге к дому Маржан с воплями и криками отбивает двух задержанных — своих соседей. На крики сбегаются незнакомые женщины и, голося и причитая, забирают «братьев своих». «Адай будет жить!» — вопит Маржан напоследок ошеломленным омоновцам. Омоновцы хватаются за автоматы, и я буквально оттаскиваю Маржан от них.

У адайцев есть непереводимая на русский пословица — «Боясь, будешь героем». Это значит, что бояться не стыдно, главное — вовремя переступить через страх.

Оригинал публикации: Новая газета